Пиены

Начало

Далеко-далеко, там, где земля цвета изумруда, сливается с пронзительно-голубым небом, жил маленький народ. Были они настолько маленькими, что травинки казались им деревьями, а стрекозы огромными драконами и никто никогда их не замечал в траве и житьё маленького народа было одинокое.
Был правда, когда-то большой народ - Угр, что знал о их существовании и называл маленький народ пиены, что на языке угров значило просто маленький. Но те времена давно прошли, угры пропали, язык их все позабыли и никто уже не догадывался о существовании пиенов и никто их так не называл. Пиены и сами стали забывать о больших людях. Воспоминания о них сохранились только в сказках, но там они превратились в страшноватых, не очень добрых великанов, что жили в "верхнем мире" и не один пиен не желал бы встретить огромную, шумную громадину.
Тихо катилось существование пиенов на зелёных лугах. Народом они были мирным, занимались в основном сельским хозяйством и достигли на этом поприще значительных успехов, потому что имели редкий дар. Каждый пиен по достижению определённого возраста чувствовал, что его начинало неудержимо тянуть к определённому виду растений или сельскохозяйственной деятельности. Пиен, почувствовавший это, назначался хранителем данного растения или вида деятельности и именовался валгеем, нашедшим своё ремесло. Деревни пиенов почти сплошь состояли из валгеев, так как если совершеннолетний пиен не чувствовал этого особого влечения, родители собирали незадачливому отпрыску узелочек с провизией и юный пиен навсегда уходил от своего родного дома. Таких изгоев запрещалось вспоминать по имени, так как считалось, что пиен без способностей как бы перестаёт быть пиеном. Родственники именовали их мушта, а чужие и вовсе забывали о том, что когда-то жили рядом.
Валгеи женились, заводили детишек, хранили свои способности, заботились о процветании деревни вообще и своего ремесла в частности, а о мушта ничего не было известно, так как никто и никогда не видел, чтобы мушта вернулся. Я, конечно, могу и дальше рассказывать о безоблачном существовании пиенов, оставшихся в деревне, но согласитесь, гораздо интересно узнать о таинственной судьбе изгоев-мушта.
Но это совсем другая история.

 

Пиены

Семья

По широкому лугу, близ невысоких холмов, ввиду тёмного сырого леса, текла речушка Ёка. На её бережку, в живописной излучине расположилась деревушка пиенов Ма-а. Случись вам плыть на плоту по Ёке, вы были бы приятно поражены видом появляющейся из-за поворота линии опрятных белых домов под черепитчатыми крышами.
В центре деревни ,у небольшой площади, на которой по вечерам собирается на забавы молодёжь, выделяется большой дом старосты, или как его здесь называют - урас. Ураса деревни Ма-а звали Хаукк. Более сильного, более храброго и более рыжего пиена не было ни в Ма-а, ни в других близлежащих деревнях. Когда он с развевающимися волосами и бородой шёл утром через заросли к Ёке, то спросонья можно было подумать, что это само солнце решило освежить свои лучи в реке, так ярко светились медью его волосы. Жена Хаукка, голубоглазая красавица, Ютсен иногда жаловалась соседке, что боится ослепнуть, когда Хаукк с детьми, которые, к слову сказать, все удались в него, затевает дома шуточные бои.
Чуть дальше дома ураса стоят дома уважаемых валгеев, ремесло которых считается необходимым в повседневной жизни деревни. Ещё дальше от центра, дома пиенов попроще, и уж совсем на окраине притулились домики малоуважаемых пиенов, вроде болтуна Харага. Старики, греясь на солнце иногда судачили меж собой, что попадись Хараг в лапы медведю-куйве, медведю пришлось бы уносить ноги, спасая свой рассудок - Хараг точно заболтал бы его до смерти.
Среди домов простых пиенов, ничем от них не отличаясь стоит дом маленького Горма. А вот и он сам идёт с речки - растрёпанные светлые волосы, веснушки, вздёрнутый нос. Обычный пиенский мальчишка - пройдёшь мимо и не вспомнишь, но для своей матери Койры он, самый младший, был милее двух старших братьев.
Дело всё в том, что Койра, будучи в девках, страшно гордилась своими волосами цвета спелого колоса и гладкой кожей того редкого оттенка, который приобретают сливки, налитые в фарфоровую кружку. А Мягр, юный пиен, который при звуках голоса Койры терял остатки рассудка и обычно застывал, не в силах оторвать глаз от своей милой, напротив, был удивительно чёрен. Черны были его глаза, начинавшие метать молнии, когда Койру кто-то приглашал на танец. Черна была копна его кудрявых волос, куда он бессильно запускал пальцы, пытаясь собрать разбегающиеся мысли и сказать Койре что-нибудь внятное. Темна была смуглая кожа щёк, ещё покрытая мягким пушком, обещавшим стать с годами чёрной как ночь бородой.
Койре это решительно не нравилось. Койра мечтала о Хаукке. Ей казалось, что именно Хаукк годится ей в мужья, что именно он должен стоять рядом с ней ночью обручения, что именно он должен взять её за руку и что она должна растить именно их с Хаукком общих детей - солнечных и рыжих, как одуванчики. Но Хаукк смотрел только на эту корову Ютсен, только в её глазах он мечтал утонуть. Других кандидатур не было, потому что всех разогнал этот чёрный увалень Мягр, уступающий силой только будущему урасу Хаукку. Койра поплакала от злости, разбила ночью в сарае у отца два кувшина и долго ворожила над черепками - по осколкам тоже выходило, что женой Хаукка ей не быть, потом поплакала от безысходности и осенью приняла предложение Мягра.
Но мечты своей о солнечных детях не забыла. Часто, занимаясь домашними делами, или лёжа без сна в постели, представляла, что родит замечательного светленького ребёночка, ей под стать. Как же горько было её разочарование, когда на свет появились её первенцы - близнецы Хирваш и Кирбей. Оба младенца были черны, как головешки и настолько походили на отца, что можно было подумать, что он их тройняшка. Мягр же напротив, радовался так сильно, что в деревне боялись, как бы он не сошёл с ума, и старуха Ахвен окуривала его дымом можжевеловых веток.
Оба близнеца выросли в сильных красивых черноволосых подростков и уже ходили вместе с отцом на охоту, когда родился Горм. Он был болезненным и некрасивым ребёнком, он часто плакал ночи напролёт, мешая отцу и братьям спать, он был слабее своих сверстников, его часто колотили и Хирвашу или Кирбею порой приходилось заступаться за него, не смотря на то, что из возраста уличных драк оба уже давно выросли. Но Койра ничего этого не замечала, все недостатки её дорогого Горма отходили на второй план, стоило взять ей в руки гребень и начать расчёсывать сыну волосы, потому что волосы его были того же цвета спелой пшеницы, как и у самой Койры до того, как в них стала появляться седина. И за это она могла простить Горму всё, даже веснушки.
Горм же завидовал братьям. Но это будет совсем другая история.

 

Пиены

Случай

Горму, который уже давно втайне желал поскорее подрасти и стать взрослым, вдруг выпал шанс показать себя - каждое лето пиены выгоняли свой скот, кууси – насекомоподобных  животных на летние пастбища. На эту работу обычно отряжались пока не прошедшие обряд валгейства подростки. В семье Горма обычно Хирваш и Кирбей отгоняли кууси, но в этот сезон они уже готовились принять обряд обретения ремесла и не могли на это отвлекаться. Отец был занят охотой – своим вайлгей-ремеслом. Мать Горма, призвав себе на помощь все женские хитрости, которые она ещё помнила, пыталась уговорить своего мужа, погнать скотину в этом году самому, но толи Мягр стал за годы совместной жизни проницательнее, толи уловки Койры стали с годами грубоватые и из этого ничего не вышло – Мягр весомо отрезал – «Горм пойдёт»,- и, сняв с гвоздя арапник вышел из дома, что всегда означало конец разговора. Разозлясь на мужа, Койра долго гремела чугунами, покрикивая на старших, которые по её мнению слишком долго оставались за завтраком, силясь заплакать, но источник её слёз уже давно высох. Не было благодатного обилия юности, несущего облегчение, её раздражение лишь засыхало на дне, оставляя горечь на сердце и колкости на языке.

Горм же напротив, весь дрожал от возбуждения. Шутка ли, первое серьёзное дело, которое ему могут доверить! От возбуждения кусок не лез ему в глотку и он выбежал из-за стола так ничего и не съев. Горм побежал к своим единственным друзьям – внукам ведуньи Ахвен, которая совершенно безосновательно считала себя самой умной в деревне. Её внуки, старшая Гонга и пострелёнок Кангаш, не смотря на то, что оба были младше Горма, уже два сезона подряд гоняли многочисленное стадо старухи на пастбище и поэтому слегка снисходительно относились к своему приятелю, которому  навязчивая материнская любовь не давала ступить и шагу.

 Горму так хотелось скорее рассказать друзьям, что в этом году он вместе с ними совершит это небольшое путешествие, что он не разбирая дороги несся по закраине деревни, совершенно не замечая, что опасно приближается к хауте – гиблому месту, где Ахвен на новолуние сжигала корни растений, ворожа на будущее. Возбуждение ослепило его, Горм совсем не замечал, что зола, поднятая ветром с кострища хауты, оставила чёрную метку на подоле малахая.  Ахвен, потом утверждала, что она-то как раз в тот момент почувствовала обещание беды, дескать, привиделась ей в тот момент,  вески – заброшенная мельница, но мы-то знаем, какова цена прозрениям, о которых говорят после случившегося.

На следующий день, лишь только рассвело, стада и стайки кууси, сопровождаемые весело галдящими подростками, потянулись к пределам деревни, провожаемые ободряющими криками родителей и вонючим дымом можжевелового веника Ахвен, которая считала необходимым окурить кууси на удачу. Процессия двигалась по большаку, который пролегал через обширные поля. Деревьев над этой дорогой не было и палящее солнце заставило Горма уже до обеда опустошить свою флягу с водой.

К полдню у Горма уже не было сил и Кангаш, сопя от напряжения, нёс три узелка с провизией, когда как Гонга, охритнув от непрерывных криков, пыталась управляться с двумя стадами сразу – своим и Горма.  К счастью, не один он почувствовал, что дорога оказалась сильнее неокрепших ног – ещё пятеро мальчишек, в основном первоходки, пошатываясь от усталости, осоловело замахивались хворостинами на пытающихся пастись кууси. Авангард уже безнадёжно скрылся за горизонтом, поэтому решено было остановиться лагерем в излучине Ёки, переждав самую жару и порядочно отдохнув, пуститься в путь по холодку. Горм так устал, что не мог участвовать в подготовке стоянки - заснул только коснувшись головой земли.

Проснулся он когда уже вечерело. Подростки, с беспечностью детей, решили переночевать в поле, сложив шалаш. Потрескивал костерок, весело булькала в котелке похлёбка. Дети сгрудились у костра, рассказывая друг - другу старые сказки о великанах Уграх, что когда-то жили в «верхнем мире» и могли раздавить пиена одним движением пальца. Слушать сказки не хотелось – Горм знал их наизусть, кроме того, у него затекло всё тело от спанья на жёсткой земле, и он решил немного пройтись, разогнав застоявшуюся кровь.

С поля тянуло душным духом раскалённой за длительный жаркий день земли и идти туда совершенно не хотелось. Горм решил повернуть к реке, густые заросли по берегам и ленивый плеск воды которой, обещали желанную свежесть. Горм вдыхал полной грудью прелые ароматы воды и бездумно шагал вперёд, сладкая молодая усталость с каждым шагом исчезала, забирая с собой и боль в одеревенелых мышцах. Вдруг Горм, словно очнувшись, понял, что зашёл уже довольно далеко от лагеря. Всходила луна. В наступающих сумерках белёсые силуэты кууси, пугающе маячили в зарослях, словно призраки взывающего о мщении прошлого. Неуютное, сосущее чувство тревоги поселилось в сердце. Неожиданно из зарослей справа донёсся сдавленный стон. Сердце ушло у Горма в пятки. Пошатываясь на неожиданно сделавшихся слабыми ногах, он приблизился к кустам из-за которых раздавались эти неожиданные звуки. На дне глубокой промоины, оставшейся после весеннего половодья, что-то шевелилось. Паника липкой волной пробежала по животу и безжалостно сдавила горло. Но уже в следующую минуту Горм облегчённо выдохнул сквозь стиснутые зубы – приглядевшись, он разобрал, что страшное нечто, это на самом деле, пиен, беспомощно карабкающийся по отвесным песчаным обрывам промоины.

- Эй!- крикнул Горм.

- Кто здесь?- глухо донеслось снизу, пиен внизу поднял голову кверху, прислушиваясь.

Горм неприятно поразился, кода луна отразилась в совершенно белых глазах незнакомца – старик в яме был совершенно слеп.

- Я Горм, из деревни Ма-а, дяденька! Сейчас ветку спущу вам, выбраться.

- Горм, Горм,- хныкал внизу дрожащий старческий голос.

Горм нагнул длинную ветвь прибрежного кустарника, надсаживаясь от напряжения, начал вытягивать слепого из ямы. Старик кряхтел и постанывал. Спустя, казалось вечность, скрюченные руки слепого показались над обрывом и зашарили, ища опоры. Горм повёл его от промоины с интересом рассматривая – незнакомое, обветренное лицо, оборванная одежда, грива седых неухоженных волос. Таких пиенов подростку видеть ещё не доводилось. Ошеломлённый необычностью происходящего, он чувствовал себя как во сне.

- Кто ты, мальчик Горм?- спросил слепой, отдышавшись у куста векхи.   

 Слепые глаза, широко раскрывшись, казалось, пристально вглядывались  Горму в лицо, беспокойные руки нервно ощупывали плечи – старик пытался на ощупь определить, кто стоит перед ним. Вдруг одна рука слепого коснулась полу-стёршейся метки оставленной золой с хауты. Сухое тело забилось как в истерике, незрячие глаза вылезли из орбит:

- Мушта! Прочь от меня, нечистый! Мушта-а-а!!

 Нервы Горма не выдержали и он побежал прочь, не разбирая дороги, подгоняемый пронзительным криком:

- Мушта! Мушта-а-а!

Горм не помнил, как очутился в лагере. Никому ничего не рассказав, действуя на автомате, он поел, не чувствуя вкуса и заснул.

Утром, при свете дня, ночное происшествие казалось сотканным из плохих снов и Горм продолжал свой путь, нимало не задумываясь о происшедшем и со временем совсем забыл о нём. Лишь  иногда он просыпался ночью в холодном поту, слыша в своих ушах пронзительный крик:

-Мушта-а-а!

Но это уже совсем другая история.